germafrodita (germafrodita) wrote,
germafrodita
germafrodita

Category:

а еще у меня была бабушка-врач...

Тут

doc_namino

 спрашивала, у кого муж может наложить повязку Дезо?
А вы помните, что у меня была бабушка-врач?

 

 

И это, очевидно, все-таки наложило отпечаток на мою личность. Некоторый. Хошь – не хошь, а среди игрушек у меня были и шприцы и деревянная трубочка для прослушивания пациента, и разнообразные мензурки, и картонки для отпиливания ампул и вообще много чего интересного.

 

Мне два с половиной года. Когда на осмотре в поликлинике тетенька-терапевт сказала: «А сейчас я тебя, девочка, трубочкой послушаю!» я сделала изумленное лицо и спросила: «А Вас разве не учили, что это не трубочка, а фонендоскоп?». Но это еще был не предел, потому что специально для невропатолога добрые родители заставили-таки меня выучить фразу: «А я думаю, что генотип влияет на фенотип, если рецессивная аллель гомозиготна.». И выдавала я ее, как ученая собачка на ключевой вопрос: «А ты что скажешь?», который любила задавать наша доктор.

 

Так как бабушка была пульмонологом и даже возглавляла в Колпино тубдиспансер, то и игры у меня были соответствующие. Вот, например, не так давно нашла я записную книжку. Свою. Которая была у меня в семилетнем возрасте. Там, на одной из страниц  запись осмотра соседки и подружки Таньки. Моим, но еще очень корявым почерком написано: «В легких – тяжелые хрипы». Где я этого набралась  - один господь знает.

 

Правда, как ни странно, но игры во врача у нас были совершенно невинные, то есть мы не рассматривали гинекологию и не удаляли аппендикс тупым ножом. Горло, правда, я своей подружке во время игры честно мазала люголем, против чего она, нужно отметить, поначалу очень сильно возражала. Потом привыкла. Ну, не куклам же проводить эту процедуру, у них же рот не открывается. А еще мы частенько выходили с Танькой гулять с измазанными зеленкой и заклеенными и забинтованными коленками.

 

Естественно, наличие бабушки-врача делало меня почти непререкаемым авторитетом в плане полечить кого-нибудь, что всегда меня страшно удивляло. Например, на юге – обгорела подружулька до температуры 40 и бессознательного состояния. Вторая подружулька не слушает меня, что нужно вызывать скорую, а наоборот – требует каких –то действий под девизом: «Ну, и что надо делать? У тебя же бабушка врач?». Вот так всю жизнь и выкручиваюсь.

 

Нужно заметить, что генетически кое-что все-таки передалось. В посте про брезгливость я про это писала. То есть, крови я не боюсь совсем. Если нужно рану какую обработать – так это завсегда пожалуйста, в обморок падать не буду. Занозу какую вытащить – хоть она с бревно толщиной – тоже запросто. Фурункул удалить – нет проблем. Короче, по мелочи если – так это я могу. Но если что крупное – предпочитаю, конечно, обращаться к специалистам.

 

Вот был в нашей деревне такой случай (может, я про него и писала, но повторюсь). Прихожу я в институт, а подруга моя Ленка (это которую я в горячую картошку мордой макала) сидит рядом с гардеробом, пальто не снимает, и морда вся шарфом замотана.

 

А Ленка, тоже повторюсь, дама высокая, в теле, но стройная, черная коса до пояса, соболиные брови,  синие глаза, опушенные черными же ресницами, небольшой, чуть курносый носик, пухлые яркие губы. В общем, заметная личность, эдакая Оксана из «Ночи перед Рождеством».

 

А тут забилась в уголок и сопит в шарфик. «И чего это с тобой, подруга?» - спрашиваю я. Она что-то невнятно и замотанно бормочет, потом опускает шарфик под подбородок.

И даже я, несмотря на бабушку-доктора и дружескую солидарность, начинаю хлопать руками по бокам, а так как смеяться нет сил, то уже только тихо всхрюкиваю.

Потому что там, где был милый курносый носик, посреди этого свежего девичьего личика располагается огромный синий баклажан, который печально нависает над ярким ртом. Уголки рта опущены вниз, как у Пьеро. «Называется – подруга!», - гундосит Ленка и из ее глаза выкатывается слезинка. Да, это была моя подруга. Но картина была настолько зрелищной, что любая комедия дель арте ей в подметки не годилась.

 

Оказывается, вечером накануне все было нормально, а ночью, видимо, на носовой перегородке внутри носа вырос фурункул. Скоропостижно. И произвел волшебные преобразования в подружкиной внешности. Плюнули мы с ней на лекции и помчались в Военно-Медицинскую академию, куда Ленка была приписана как дочь своего отца.

А я с ней, для поддержания боевого духа.

 

Приезжаем мы, значит, с ней по адресу. В регистратуре берем номерок и прямиком в кабинет. Заходим вместе. А там два молодых-красивых в белых халатах сидят и внимательно на нас смотрят. А Ленка на них своими большими печальными глазами из-под капризно изогнутых бровей.

 

«Ну-с, и что у нас стряслось?» - спрашивает один молодой и красивый. «Я Вам покажу, только Вы смеяться будете», - из-под шарфа шепчет Ленка. «Да что вы, милая моя, я же врач!», - явно гордясь своим высоким званием отвечает наш Гиппократ.

 

Дальше было так. Ленка медленно, как стриптизерша, снимающая последнюю деталь туалета, опускает шарф с лица. Двое медиков молчат несколько секунд, а потом весь этаж слышит здоровое, молодецкое ржание, переходящее в всхлипы и икоту. Параллельно я ругаюсь на докторов непечатными словами, глядя на подругу, по баклажанному носу которой течет одинокая слеза. Но моя ругань должного эффекту не производит, потому что я прерываю ее для поржать от души.

 

Нет, фурункул в носу они ей все же вскрыли. И все промыли. И сделали в лучшем виде, потому что уже на следующий день было буквально незаметно. Но жизнь мы себе все продлили основательно.

 

Или вот муж. То есть, тогда он был мне не муж, просто сожитель, даже не отец моего ребенка ни разу. Поехал он на день рожденья к другу. Без меня и за город. Ну, воздух свежий,  сосенки на горушках растут. Костерок, опять же, коньячок… Или водочка… Или вместе… История сейчас об этом умалчивает. И самое страшное – велосипед.

 

Хованов как на грудь принял – так его на подвиги и потянуло. Вернее, не на подвиги, а на велосипед. И навернулся он с этого велосипеда как есть удачно – прямо на сосновые корешки. Поэтому попрощался со здоровой ключицей. А получил сломанную, и не просто – а с подвыподвертом, то есть перелом был сложный и осколочный.

 

Короче, звонит мне Костя и говорит, что Хованова я уже могу увидеть в больнице скорой помощи на улице Пионерской, куда его доставили и где он и валяется.

О! Эта больница на Пионерской. Когда наша одноклассница сломала ногу и мы пошли ее навещать, то, идя по направлению к гардеробу, два раза тормозили, когда наш путь пересекали каталки с чем-то, покрытым простыней с головой, а из под простыни пикантно вытарчивали голые ноги. В смысле, гардероб в подвале был. И не только гардероб.

 

Не больница, а ужас-ужас. Вот туда  и привезли Хованова. Когда я утром прискакала в больницу, я обнаружила его живым, но бледным чайльд-гарольдовской бледностью. И неудивительно – болевой синдром наложился на финский праздник опохмелайне. Когда пришла молоденькая медсестричка с бритвенным станком, она, ничтоже сумняшеся, сказала, что «будем брить подмышку» и для удобства подхода к обрабатываемой поверхности, взяла Хованова за правую руку и подняла ее вверх. Хованов побледнел еще сильнее и стал тихо отпадать в обморок. Пришлось взяться за это дело самостоятельно. А потом съездить в аптеку за гипсом и бинтами, потому что даже таких нужных вещей в травматологической клинике скорой помощи не нашлось. Наложили ему, значит, повязку.

Помнится, меня удивило, какого странного вида повязка накладывается при переломе ключицы. Правая рука в согнутом состоянии прикладывается к телу. Подмышку вставляют марлевый валик достаточно большого диаметра. А потом вся эта байда пригипсовывается по кругу. То есть, когда ты хотел бы лечь на спину – а там гипс. И набок – гипс. В общем, гипс по кругу.

 

А в палате, в палате. Десять человек и один другого краше. Нет, конечно, там были и нормальные люди. Но вообще-то в эту больницу попадали после пьяных драк, разнообразных увеселений  и вообще, а в палате напротив лежал больной, прикованный наручниками к койке, а рядом с ним сидел сиделец с автоматом, который даже уже не морщился от густого, ничем не истребимого запаха. Бомжики, опять же, пачками и тачками. Их, конечно, отмывают перед покладкой, но не до бела. А так, что смогут.

 

И вот, каждый день я к Хованову в больницу, а он там нашел себе партнера и в шахматы рубится. И все вроде как и ничего, только все время на обезболивающих. Приезжаю я в очередной раз, а меня ожидает сюрприз – сделали рентген, не понравилось им расположение костей ключицы, поэтому они сломали сделанный гипс и наложили его снова. Типа – не получилось. Слава соображает туго, и смотрит неадекватно. Потому как болит. Платные больницы все забиты, поэтому лежит он, голубь мой, и не рыпается. А тут и врач меня вызывает для приватной беседы. Показывает веселые картинки, на которых изображены какие-то косточки. Стала я рассматривать – вай мэ! – это же та самая ключица, правда, не целиком, а состоящая из веселых и разнообразных осколков. И доктор мне и говорит – что процесс заживления идет хреновато, поэтому нужно колоть антибиотики и неплохо было бы эти антибиотики купить. И, кстати, они опять будут переделывать повязку, потому что «видите, вот этот и этот осколок встали не совсем на место. Поэтому сходите и скажите больному об этом сами». Повязку переделали в третий раз. Гипсу извели на Хованова – можно было девушку с веслом слепить.  

 

Понеслась я, аки  лань, по аптекам, а год это был 1996, не так все было весело и ажурно, но нашла-таки я это лекарство. А колоть нужно было курсами, причем, когда курс начался – то каждые четыре часа.

 

Поскольку в больнице – гадость, гадость, то я стала приставать к врачам. Нельзя ли нам на выходные слинять домой. Типа, я и увезу и привезу. На что врач мне ответил, что с нашим, то есть с ихним удовольствием, но колоть все же надо.

 

Для человека с интеллектом нет ничего невозможного, поэтому я решила быстренько научиться делать уколы. Пришла я к своей тетушке и говорю – ничего, мол, страшного, но хотелось бы научиться делать уколы. И не сложно – в вену, а простенько – внутримышечно.

 

«Ну, это фигня!» - говорит тетушка, - иди, купи пару апельсинов!». На мой вопрос «зачем?» она отрезала: «Тренироваться!».

 

И вот, закупив для порядку аж четыре апельсина, одноразовых шприцов и ампул с хлористым кальцием, я приступила к тренировке. Бедные апельсины! Они были прохлорированы и прокальцированы насквозь!

 

Я, как человек, подходящий к процессу основательно, делала все от начала и до конца. Вскрывала ампулу, набирала лекарство в шприц, выпускала воздух,  говорила апельсину: «Больной, не беспокойтесь!» и легким хлопком ладони загоняла в него иглу. Уж не знаю, что именно думали обо мне несчастные фрукты, но я решила, что знания мои уже достаточны и поскакала освобождать Хованова с кичи.

 

Когда я приехала в больницу,  бедный Слава, который в перерыве между переделыванием повязок все-таки умудрялся вести светскую жизнь – то есть, его навещали каждый день разнообразные люди, в том числе и приехавшие из других городов, уже очень хотел домой. И маялся, бедолага, потому что спать все равно мог только сидя. И есть только левой рукой, потому что правая надежно пригипсована к телу, так что в области селезенки торчат только пальцы.

 

Ну что вам сказать? За те несколько суббот и воскресений, когда я с остервенением вкалывала в него лекарство, я насобачилась делать это так, что ночью, когда подходило время для очередного укола, у меня звонил будильник, я просыпалась, делала ему укол, а Евгеньич в это время даже и не думал приходить в себя, так и похрапывал в полусидячем положении.

 

На самом деле, сочувствовала я ему ужасно. Лето было жарким, а каково жить, если у тебя жарким летом на всем организме гипс? Поэтому мы измудрялись, придумывали новые технологии процесса помывки, а то чесаться вспотеешь. Дополнительно к жаре.

И еще он стал достаточно виртуозно делать все левой рукой. Помнится, первая тарелка супа шла очень тяжело. А потом – ничего, действительно – жить захочешь – не так раскорячишься.

 

Наконец,  мы нашли место, куда его можно было бы перевести из этого ужаса. И он переехал и его сразу же прооперировали. Вставили в ключицу железный штырь и он, как железный дровосек, стал ходить со штырем. Но уже без гипсовой повязки. И так он ходил еще три месяца.

 

В общем, вывод я сделала такой – чем мельче и незначительней косточка какая в организме – тем дольше и мучительней лечить ее перелом. Полгода мы мотылялись с этим мелким образованием, причем все равно срослась она неровно и ноет к перемене погоды.

 

Видимо, в принципе, я могла бы быть врачом. Но не стала, слава богу, потому что таким мизантропам как я в медицине не место.  Вот и хорошо.


 
Tags: автобиография, чтоб не забылось
Subscribe

  • (no subject)

    Март, скажу я вам, был странен. Во-первых, папенька мой выступил в лучшем виде. Вот сколько раз я ему говорила: - Папа, будьте бдительны, читайте…

  • Друзья наши меньшие

    Иногда я категорически уверена в своей полной долбанутости. Например, знаю, что не одинока, называя неодушевленную бытовую технику по именам и…

  • зараза

    Вот чувствую, это у меня карма такая. Сейчас, как женщина в короне, я себя очень прилично чувствую и опасна я только для окружающих. Ковид - опасная…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • (no subject)

    Март, скажу я вам, был странен. Во-первых, папенька мой выступил в лучшем виде. Вот сколько раз я ему говорила: - Папа, будьте бдительны, читайте…

  • Друзья наши меньшие

    Иногда я категорически уверена в своей полной долбанутости. Например, знаю, что не одинока, называя неодушевленную бытовую технику по именам и…

  • зараза

    Вот чувствую, это у меня карма такая. Сейчас, как женщина в короне, я себя очень прилично чувствую и опасна я только для окружающих. Ковид - опасная…